Интервью
1 Январь 2008 г.
Yaso Magazine
Japan
Интервью с Хельнвайном в Yaso Magazine.
Хельнвайн: Позвольте мне объяснить, почему я стал использовать эти образы в своих работах – это намного проще, чем вы можете подумать. Мое искусство – это непрерывный диалог, который я начал 30 лет назад со своими зрителями. С раннего детства у меня было ощущение, что мир, в котором я жил, напоминает сумасшедший дом. Казалось, ничего не имело смысла. Окружающие люди, особенно взрослые, которые вроде бы должны быть примером, вели себя чрезвычайно странно. Казалось, что все запутались в сети негласных правил и законов. Я постоянно спрашивал себя – как я оказался тут? Что я тут делаю? Единственное, что я понимал – окружающий мир не был моим домом, я не чувствовал себя в нем «своим». Кто я тогда? Откуда? Очевидно я был в состоянии полной амнезии. Казалось, что я застрял в мрачном плоском мире – дешевом немом черно-белом кино с замедленной перемоткой. Я тогда еще не знал, что родился в Вене сразу после второй из мировых войн, которые мои глупые предки вели предыдущие 30 лет – и проиграли.
В интервью Хельнвайн обычно говорит о своем послевоенном детстве в оккупированной Вене, о солнечном мире диснеевских персонажей в противовес мрачной действительности, изящно уходит от прямых ответов на вопросы о нацистах и перебинтованных девочках.
Это интервью японскому Yaso magazine показалось мне своего рода типичным, решила перевести его на русский.
Yaso magazine, Япония
Интервью: Yuichi Konno, главный редактор
«Мое искусство не ответ, а вопрос»
Английский текст интервью на оффициальном сайте Хельнвайна
Yaso: 1. О изображениях национал-социалистов.
Ваша жизнь началась на развалинах Второй Мировой войны в Вене. В своих работах вы часто использовали изображения нацистов. Полагаю, люди реагировали на них в 60-70-х совершенно иначе, чем реагируют сегодня. Тогда люди еще живо помнили пережитую трагедию, сегодняшние же молодые люди знают о войне только из книг и фильмов.
Существует ли какая-то разница между тем, что вы подразумеваете под изображениями нацистов сегодня, и тем, что подразумевали десятилетия назад. Или ваши принципы не изменились?
Хельнвайн: Позвольте мне объяснить, почему я стал использовать эти образы в своих работах – это намного проще, чем вы можете подумать.
Мое искусство – это непрерывный диалог, который я начал 30 лет назад со своими зрителями. С раннего детства у меня было ощущение, что мир, в котором я жил, напоминает сумасшедший дом. Казалось, ничего не имело смысла. Окружающие люди, особенно взрослые, которые вроде бы должны быть примером, вели себя чрезвычайно странно. Казалось, что все запутались в сети негласных правил и законов. Я постоянно спрашивал себя – как я оказался тут? Что я тут делаю? Единственное, что я понимал – окружающий мир не был моим домом, я не чувствовал себя в нем «своим». Кто я тогда? Откуда? Очевидно я был в состоянии полной амнезии. Казалось, что я застрял в мрачном плоском мире – дешевом немом черно-белом кино с замедленной перемоткой. Я тогда еще не знал, что родился в Вене сразу после второй из мировых войн, которые мои глупые предки вели предыдущие 30 лет – и проиграли.
Многие здания стояли в руинах, разрушенные бомбами союзных войск, которые оккупировали теперь город. Я никогда не слышал, чтобы кто-то пел, и не видел, чтобы кто-то смеялся. А когда я нашел фотографии моего отца, дедов и дядей в униформе гитлеровской армии, то стал задавать вопросы.
К несчастью, я разговаривал на непонятном окружающем языке, либо же они также страдали амнезией, потому что ответов я не получал. Но я был очень упорным ребенком, и не прекращал задавать вопросы, не смотря на то, что они меня никуда не приводили. Когда мне было 18, случился один из тех особых мистических моментов, я вдруг понял, что выход есть: я должен стать художником. И я начал рисовать. Я не много знал о других художниках, о художественной среде, и я не беспокоился о технике и стиле. Я просто стал воплощать свои давнишние вопросы в образы, и так, шаг за шагом формировался мой собственный изобразительный язык.
Но я не был подготовлен к той лавине эмоций, которые вызовут мои небольшие акварели. Я с удивлением обнаружил, что владею необыкновенным волшебным языком, способным пробиться через все преграды и достигнуть сердца людей, взволновать и растрогать их.
И к моему восторгу нация немых начала говорить, отвечать. Я оказался вовлеченным в интенсивный диалог с огромным числом людей. Он не прекратился и стал движущей силой и смыслом моей жизни.
Yaso: 2. О реальности в двухмерном пространстве.
Сегодня в Японии комиксы и ТВ-анимация в некотором смысле стали причиной такого явления: многие боксеры занялись этим видом спортом именно после прочтения комиксов о боксе. Нарисованные виртуальные образы боксеров оказались более живыми и впечатляющими, чем реальные прототипы.
Что вы думаете о действительности, воплощенной в двумерном пространстве, такой как мультипликация, и о ее влиянии на подсознание человека.
Хельнвайн: Конечно, воображение и иллюзии захватывают нас с гораздо большей силой, чем посредственная и скучная вещь, называемая реальностью.
Что такое реальность? В любое время и в любом месте в истории всегда был некто главный, кто определял и внушал другим, что же такое реальность. У всех образовательных систем была (и есть) одна цель: заставить вас согласиться со сфабрикованной ими «реальностью» и «правдой», и подавить вашу собственную реальность – ваш волшебный безграничный внутренний мир, ваше духовное убежище. Конечно, их глупые мировоззрения варьируются во времени и пространстве, но их методы всегда одни и те же: угрозы, страх и, если вы не повинуетесь, боль.
Я родился как раз в одной из таких сумеречных «реальностей», в послевоенной Вене, созданной людьми, только что убившими 50 миллионов человек.
И вот в это мрачное обиталище моего детства какой-то милосердный бог (или богиня) сбросил первый немецкий комикс о Дональд Даке, нарисованный гениальным диснеевским художником Карлом Барксом. Это было как снова увидеть дневной свет для человека на многие дни погребенного под землей аварией на руднике. Я осторожно щурился, потому что мои глаза не привыкли к такому ослепительно яркому солнцу Дакбурга, и я жадно вдыхал в свои загрязненные легкие свежий ветерок, дующий со стороны денежного хранилища дядюшки Скруджа. Я был снова дома, в славном мире где тебя могли переехать катком и изрешетить пулями без серьезных последствий для жизни. В мире, где люди все еще выглядят так, как и должны, с желтыми клювами вместо носов.
Именно там я встретил человека, который навсегда изменил мою жизнь, человека, который единственный, по выражению австрийского поэта Артманна, говорит нечно вразумительное – Дональд Дака.
Но стоило мне закрыть книжку с комиксами, как я снова оказывался с этом двухмерном плоском кошмаре, но он уже не был прежним – ведь теперь я знал, что есть другой мир, куда я всегда могу сбежать, ели захочу.
Yaso: 3. О смерти.
Ваши фотографии, к примеру, портреты Йозефа Бойса, Энди Уорхола, Кейта Ричардса и другие, несут на себе налет смерти. Полагаю, человеческое лицо по своей природе может принимать разные выражения, и наверно, некоторым лицам свойственна предсмертная торжественность и при жизни.
Вы умышленно выбираете выражения лиц, похожие на выражения лиц мертвых, когда делаете фотопортреты и рисуете картины, основанные на них.
Хельнвайн: Моя серия «Faces» – это тоже результат диалога. Процесс фотосъемки я упрощаю, насколько это возможно.
Обычно я встречаюсь с кем-то, интересующим меня, и все решаю только в момент встречи. У меня нет плана или концепции того, как человек должен вести себя и выглядеть. Всегда присутствует момент неопределенности, также со стороны того, кого я фотографирую. Никто не знает, что же будет дальше.
Энди Уорхол после обычных комплиментов и небольшой беседы сел и молчал без движения более часа – это было странное, тяжелое молчание поначалу, я не знал, что сказать; все как будто застыло на какое-то время, как лицо Энди, и постепенно я почувствовал облегчение. Все социальные условности были разрушены, и я начал фотографировать. Я чувствовал себя плывущем в открытом космосе – только я и Энди – момент истины.
Все мои лучшие фотографии фиксируют похожие моменты. Проявлять фотографию лица – всегда приключение, потому что никогда не предполагаешь результата. Это как открыть секретную комнату и обнаружить нечто, что никто до тебя никогда не видел. Это редкость, но в руках мастера камера может уловить аспекты личности, невидимые невооруженному глазу.
Yaso: 4. О США.
Кажется, что Вы предчувствуете будущее, разоблачая и визуализируя в своих работах проблемы и пороки общества. Лучший, по-моему мнению, пример – это картина с Микки Маусом и Дональд Даком, марширующими под христианским флагом, как некая аллегория вторжения в Ирак.
Хельнвайн: Опять я вынуждет вернуться к своему детству, когда мой контакт с культурой сводился к мрачной и холодной Римской Католической церкви со всеми этими полотнами и скульптурами растерзанных людей и святых мертвецов.
И однажды появились Дональд Дак, Элвис и Чарли Чаплин, они осветили нас, как лучи света из лучшего мира. Вскоре мы поняли, что все эти захватывающие и вдохновляющие вещи пришли из Америки и англоговорящего мира. Блюз, рок-н-ролл, Роллинг Стоунз, Джими Хендрикс, комиксы, фильмы и, позже, Буковски, Берроуз и другие. Ошеломляющая, изменяющая все вокруг волшебная сила массового искусства, которой невозможно сопротивляться.
Но выстрел в Далласе неожиданно прервал этот невинный краткий момент истории. Мечта закончилась. Это было началом долгого конца – Вьетнам, убийство Мартина Лютера Кинга, Уотергейт, черный рынок, война в Персидском заливе, Колумбина, 9/11 и так далее. В результате западно-христианская империя рассыпается. Новое свержение Римской империи, она медленно оседает, как смертельно раненный гигант.
У меня есть студия в Лос-Анджелесе и я люблю работать там, мне кажется это самая крайняя точка с процессе культурного упадка, финальная победа материального над духовным. Я хочу быть на пике современности. Я думаю, будучи художником, я обязан засвидетельствовать, как мы вступаем в этот смелый новый мир, и наблюдать за тем, как мастерски его хозяева используют старейший и проверенный инструмент – страх.
Погружая нас в пучину «новостей» о террористах, эпидемиях, наркотиках, насилии над детьми, серийных убийцах и экономических катастрофах.
Yaso: 5. О шоке и сенсации.
Мне кажется, современное искусство зашло в тупик в своей традиционно-односторонней манере общения со зрителем. К тому же его способы критиковать общество стереотипны. Между тем ваше искусство достаточно пластично в том смысле, что зритель может интерпретировать его так, как захочет. Например, те, кто считает ваше творчество результатом детских психологических травм, тем самым обнаруживают свой однобокий взгляд на мир. Каждая ваша работа построена так, чтобы вызвать совершенно непохожие отклики.
Почему, выставляя на суд зрителя провокационные и шокирующие сюжеты, вы идете на риск быть непонятым, хотя можете этого избежать?
Хельнвайн: Я думаю, изобразительное искусство всегда отражает общество и время ,в котором живет художник; оно всегда говорит о состоянии культуры в целом.
Сейчас время материализма и выгоды, и его любимый всеядный питомец – индустрия развлечений. Чтобы не уйти в небытие, отчаянно желая быть увиденными и услышанными, многие художники и галеристы соревнуются с этой мульти-медиа-развлекательной годзиллой, стрямятся быть такими же шумными, дешевыми и глупыми. Вот почему от 70 до 80 % современного искусства в наших музеях – мусор.
Но также верно и то, что у каждого времени свои эстетические ценности, и если вы хотите достучаться до современного зрителя, то должны приблизить свои изобразительные приемы к понятной зрителю форме. Этого я и пытаюсь добиться, мои отношения с публикой – это настоящий интригующий роман. Я одержим своими зрителями, и все чего я хочу добиться своим искусством – это дотронуться до них, расшевелить, обнять, а иногда я хочу надрать им задницу. Это все, что меня волнует.
Я действительно воспринимаю своих зрителей и их отзывы серьезно, потому что всему меня научили они и другие художники.
Yaso: 6. Об израненных и связанных телах.
В Японии огромное число молодых людей увлеченно режут себе вены. Не с целью покончить с собой, с целью нанести себе рану. Другие разгуливают, перевязанные бинтами, или фотографируются лежащими в гробах.
Есть девушки, которые наряжаются в образ Лолиты, хотя вовсе не хотят быть объектами сексуальных домогательств.
Все они бессознательно заигрывают со смертью, потому, возможно, что она не кажется им чем-то реальным.
Девочки, которых вы изображаете, часто ранены и перебинтованы, хотя нет ощущения, что они ранены кем-то другим. Это напоминает некий фетишизм, а шрамы похожи скорее на стигматы.
Какие идеи и послания вам хочется донести через изображения шрамов, раненых и связанных тел?
Хельнвайн: Я всегда задавался вопросом: почему люди причиняют столько боли друг другу. Почему все выглядят такими уязвленными? Когда я только начинал рисовать, у меня не было какого-либо послания к зрителю. Мое искусство было вопросом, а не ответом.
В конце 1969 года я написал свою первую картину, и с этого началось мое путешествие в неизвестность. 30 лет спустя я продолжаю этот путь первооткрывателя. Я все еще задаю вопросы и все еще пытаюсь внедриться со своими картинами в эту матрицу, которая обволакивает и заглушает все вокруг.
Yaso: 7. Общение с детьми.
Дети – это наше будущее. Разговаривать с детьми – значит разговаривать с будущим.
Когда вы работаете с вашей дочерью или с другими детьми, вы рассуждаете с ними о вашем творчестве и других вещах?
Как вы объясняете им свои намерения? Они понимают, что вы имеете в виду?
Хельнвайн: Общаясь с детьми, я всегда чувствую себя намного более комфортно, чем при общении со взрослыми. Все становится намного проще и приобретает куда больше смысла – для меня по крайней мере. В мире ребенка все возможно, В нем нет пределов для воображения, волшебство и чудеса – естественная его часть. Искусство и жизнь неразделимы.
Общение же со взрослыми всегда кажется ограниченным, невероятно сложным и к тому же скучным. К несчастью, именно взрослые правят миром, придумывают законы, и все дети должны пройти через их тренировочную программу, называемую образованием. После ее прохождения они обычно разбиты, их волшебство исчезает, и теперь они могут быть гражданами, солдатами, служащими, политиками, проститутками.
Но до конца эта программа все же не работает. У некоторых детей будто бы иммунитет к ней. Однажды я понял: так вот что общего у всех художников – в определенном смысле они продолжают оставаться детьми.
Пикассо сказал: «Все дети – художники. Проблема в том, как остаться художником, повзрослев». Это борьба для любого художника: как поддерживать связь с этим чужеродным миром, как стать его частью. Я всегда знал, что я аутсайдер, но, не поверите, мне это нравится, и я чувствую сильную связь между детьми, художниками и прочими «ненормальными».
Как сказал Мэрлин Мэнсон: «Чтобы выжить, гений находит убежище среди детей и безумцев». И еще слова Кокто: «Дети и сумасшедшие разрубают гордиев узел, который поэт тщательно пытается развязать всю свою жизнь».
Katerina (die_mia) wrote in helnwein_ru,
@ 2008-02-28 16:54:00




наверх